Любой разговор о будущем мирового или регионального порядка, так или иначе, начинается с обсуждения прошлого. Он сводится или к взаимным претензиям, или, напротив, ведёт к компромиссу. На уровне межгосударственных отношений такая дискуссия может опираться на язык исторической науки, хотя зачастую в её основе инструментарий политики памяти. Это два связанных друг с другом языка осмысления прошлого, хотя их принято различать. Если история даже на уровне политики остаётся строгой академической дисциплиной, то память – это более «мягкий», не всегда дисциплинарный вариант с отсылками к образам культуры и коллективным воспоминаниям. Политики, публично обсуждая прошлое, чаще всего обращаются к памяти как наиболее удобному для них языку, поскольку именно память апеллирует к общенациональному единству, основанному на общих воспоминаниях.

Современная Восточная Азия – это регион, в котором сформировался и поддерживается мемориальный консенсус относительно итогов Второй мировой войны. Мемориальный консенсус – это прежде всего формальное или неформальное соглашение, отражающее совместные усилия государств и обществ по взаимоуважению к общей истории^[1]. Кратко его можно определить как соглашение между странами о том, как они будут помнить общее прошлое: «трудные» и драматичные его страницы, а также общие победы и достижения. В случае Восточной Азии речь идёт о взаимопонимании между Россией, КНР², КНДР³ и Монголией⁴.

Консенсус относительно прошлого ограничен во времени и периодически обновляется под влиянием политических обстоятельств. Мемориальный консенсус может насчитывать от нескольких лет до нескольких десятилетий. Его темпоральные характеристики связаны с внешнеполитическими переменами, а главное, со сменой поколения людей – носителей той или иной памяти. В данной ситуации важно подчеркнуть определяющее значение прилагаемых дипломатами усилий на государственном уровне для поддержания этого соглашения.

Именно здесь возникает важная опция мемориального консенсуса – обеспечение легитимности. Легитимность регионального порядка, на наш взгляд, напрямую связана с тем, насколько ключевые игроки готовые договариваться друг с другом по поводу общего прошлого. Хочется обратить внимание на то, что консенсус не предполагает всеобщего взаимопонимания на какой-либо территории, достаточно лишь ключевых акторов, совокупное влияние которых способно поддерживать общую рамку интерпретации истории.

О чём консенсус?

Военный парад 3 сентября 2025 года в Пекине в честь 80-летия победы в войне сопротивления китайского народа японским захватчикам и во Второй мировой войне стал символом данного консенсуса. В нём, кроме представителей четырёх ключевых держав региона, приняли участие главы стран СНГ, а также ряда других государств. В итоге восточноазиатский мемориальный консенсус обрёл не только явные очертания, но, что не менее важно, международное признание. Выступая на параде 3 сентября 2025 года Председатель КНР Си Цзиньпин заявил: «История напоминает нам, что судьбы человечества тесно связаны». Эта связь основана на том, что не бывает «своей» и «чужой» истории, а есть исторический процесс, в который вовлечено всё население планеты. Парад в День Победы над милитаристской Японией – это не только заявление о политической преемственности, но и выработка способа обсуждения основ взаимоотношений в регионе, включая границы и суверенитет. Сегодня в восточноазиатском регионе все ещё сохраняется огромное количество противоречий, в качестве наглядного примера можно привести дискуссии между КНР и Японией о демаркационной линии в Восточно-Китайском море.

В Восточной Азии современная система политических отношений основана на провале попытки Японии во второй четверти ХХ века навязать в регионе собственный порядок (Восточноазиатскую сферу процветания – GEACPS). Это особый формат гибридной гегемонии, то есть сочетания террористических, военных. экономических и идеологических инструментов контроля. Сочетание оккупации и создания государств-сателлитов, применения бактериологического оружия и паназиатской пропаганды – всё это обеспечивало сложный механизм гибридной гегемонии Японии на огромной территории. Память о падении этого режима сегодня объединяет четыре страны региона.

Гибридность прежней японской гегемонии сегодня позволяет правым реваншистам в этой стране, замалчивать преступные стороны GEACPS, рассказывать лишь о «положительных», оправдывая экспансию⁵. В итоге Япония не разделяет мемориальный консенсус, сложившийся в регионе к XXI веку, прежде всего на основе дипломатии. Более того, политические акции, связанные с посещением первыми лицами этой страны храма Ясукуни, считающегося культовым местом памяти милитаризма, вызывает острую реакцию в странах, поддерживающих консенсус⁶. Однако есть и другой фактор, который совершенно иначе выглядит в контексте обсуждения прошлого, это поступательное ежегодное увеличение военного бюджета Японии. Ожидается, что к 2027 году он достигнет 2 % ВВП⁷.

Каково место национальной истории?

Мемориальный консенсус представляет собой единство национальных исторических нарративов по поводу важных для стран этого консенсуса политических событий прошлого, напрямую влияющих на настоящее. Могут ли в этой ситуации существовать различия в интерпретации прошлого? Конечно могут. Они существуют и на уровне памяти, и на уровне истории. Консенсус предполагает возможность не столько унификации понимания исторических событий, сколько непротиворечивые/неконфликтные способы их совместной интерпретации. Именно совместная интерпретация имеет принципиальное значение, так, в частности, участие в параде в Пекине является способом манифестировать единство понимания истории. При этом многообразие национальных нарративов незападных стран уже достаточно хорошо описано исследователями⁸. Соответственно, мемориальный консенсус не противопоставляется суверенному праву той или иной страны на собственное понимание прошлого.

Единство в многообразии – вот итоговая формула мемориального консенсуса. Взаимодополняющие смыслы становятся основой общего повествования о прошлом на фоне внешнеполитического диалога. Это ситуация, когда два идейно близких мемориальных нарратива объединяются перед вызовом делегитимизации каждого из них по отдельности. Речь идёт не только о пересмотре итогов Второй мировой войны на Дальнем Востоке, но и о ревизии ключевых травматических событий первой половины ХХ века. В качестве иллюстрации к сказанному стоит привести систематические попытки отрицания Нанкинской резни японскими правыми⁹. На подобные действия систематически реагируют официальные СМИ Пекина.

Борьба академических исторических нарративов и гораздо более политизированных версий памяти практически невозможна без поддержки на международном уровне. В итоге возникают различные по уровню интеграции и взаимодействия модели взаимоотношений между странами по поводу прошлого. Европейский союз пытается построить некую относительно непротиворечивую модель общей памяти. Однако уровень унификации и искажений в этом мемориальном нарративе критически высок. Кардинальное отличие политики памяти ЕС и Восточной Азии заключается прежде всего в том, что в Азии не строят единое политическое пространство на основе общих идеологических установок. Восточноазиатский уровень солидарности по поводу прошлого принципиально иной, менее упрощённый. Здесь же важно обратить внимание на наследие марксизма в традициях историографии в России, КНР, Монголии и КНДР, что также способствует выработке общего языка.

Режимы и консенсусы

Современная парадигма memory studies оперирует термином «режимы памяти», то есть такой системой взаимоотношений между акторами, при которой формируется общая картина взаимопонимания или противостояния по отношению к событиям прошлого. Всё это может характеризоваться наличием резкого антагонизма, плюрализма или гегемонии. Мемориальный консенсус в данной ситуации выступает частью режима памяти. Консенсус характеризует систему солидарности между государствами и их представителями в сфере мемориальной политики. Вне всякого сомнения, странам, достигшим консенсуса, могут противостоять несколько стран, отдельные государства и даже более мелкие акторы (например, ультраправые или реваншистские партии).

Мемориальный консенсус иногда может использовать предмет консенсуса как знание-власть, обеспечивающее группе стран легитимность регионального порядка. При этом связь данного знания-власти с академической историей носит в большей степени апелляционный характер. Учитывая, что мемориальный консенсус для нас прежде всего категория международных отношений, то и обсуждаемое знание-власть выступает также как инструмент межгосударственной политики. Более того, на уровне внешнеполитических заявлений подобное знание-власть зачастую носит аксиоматический характер.

Анализируя соотношение мемориального консенсуса и режима памяти, мы всё же должны проиллюстрировать сказанное конкретными примерами. Например, в изучаемом нами случае режим памяти действует на уровне Азиатско-Тихоокеанского региона (АТР). Он включает в себя множество акторов и несколько десятков стран. Они делятся на группы, ориентированные на многостороннее стратегическое партнёрство. В рамках этих групп свои конвенциональные рамки памяти. С одной стороны, это США, Южная Корея, Тайвань, Япония, а с другой – Россия, Вьетнам. КНР, КНДР, Монголия. Однако данная дихотомия не является радикально антагонистической. Многие из этих стран по целому ряду вопросов, касающихся политики памяти, взаимодействуют друг с другом вне проблемного поля восточноазиатского консенсуса (например, Монголия и США, а также Монголия и Южная Корея).

Восточноазиатский мемориальный консенсус лишь часть политики памяти в АТР. Его развитие в ближайшем будущем можно будет отслеживать по мемориальным мероприятиям в Пекине. Он основан на базовой идее невозможности пересмотра итогов Второй мировой войны, а также на успехе интеграционных проектов БРИКС+ и ШОС.